Неточные совпадения
«
Вопросы о ее чувствах, о том, что делалось и может делаться в ее душе, это не мое дело, это дело ее совести и подлежит
религии», сказал он себе, чувствуя облегчение при сознании, что найден тот пункт узаконений, которому подлежало возникшее обстоятельство.
Одно, что он нашел с тех пор, как
вопросы эти стали занимать его, было то, что он ошибался, предполагая по воспоминаниям своего юношеского, университетского круга, что
религия уж отжила свое время и что ее более не существует.
Климу Ивановичу уже знакомо было нечто подобное,
вопрос о достоверности знания, сдвиг мысли в сторону
религии, метафизики — все это очень в моде.
В эту минуту обработываются главные
вопросы, обусловливающие ее существование, именно о том, что ожидает колонию, то есть останется ли она только колониею европейцев, как оставалась под владычеством голландцев, ничего не сделавших для черных племен, и представит в будущем незанимательный уголок европейского народонаселения, или черные, как законные дети одного отца, наравне с белыми, будут разделять завещанное и им наследие свободы,
религии, цивилизации?
Напротив, данная нами постановка
вопроса преследует пока чисто формальные цели, так сказать, трансцендентального анализа
религии.
Для того чтобы правомерно поставить этот
вопрос в трансцендентальном смысле, не нужно еще предрешать
вопроса о характере
религии и данном ее содержании; достаточно лишь того, чтобы можно было и относительно
религии поставить то же самое если, какое подразумевается относительно науки, этики, эстетики: если. она есть.
Пред нами встает во всей трудности
вопрос об отношении философии и
религии.
Чтобы была возможна
религия не только как жажда и
вопрос, но и как утоление и ответ, необходимо, чтобы эта полярность, эта напряженность иногда уступала место насыщенности, чтобы трансцендентное делалось ощутимым, а не только искомым, приобщало собой имманентную действительность.
При ответе на этот
вопрос в тех многочисленных определениях
религии, которые делаются в религиозно-философской литературе, в большинстве случаев делается попытка установить те или иные черты (или задачи) истинной религиозности, иначе говоря, высказывается нормативное суждение о том, чем должна или может быть
религия в наиболее совершенной форме.
Впрочем, если осознанная потребность искупления и спасения, как и мировая скорбь, психологически располагает к
религии, однако сама по себе она еще не является ею, как поставленный
вопрос, хотя уже предполагает возможность разрешения, все же сам не становится еще ответом.
Развитое в тексте понимание соотношения между философией и
религией дает иное его истолкование и в значительной мере снимает самый
вопрос о разнице между религиозной и общей метафизикой, ибо в существе они совпадают и могут различаться скорее в приемах изложения.
Истины
религии, открывающиеся и укореняющиеся в детски верующем сознании непосредственным и в этом смысле чудесным путем, изживаются затем человеком и в его собственной человеческой стихии, в его имманентном самосознании, перерождая и оплодотворяя его [Гартман, среди новейших философов Германии обнаруживающий наибольшее понимание религиозно-философских
вопросов, так определяет взаимоотношение между общей философией и религиозной философией: «Религиозная метафизика отличается от теоретической метафизики тем, что она извлекает выводы из постулатов религиозного сознания и развивает необходимые метафизические предпосылки религиозного сознания из отношения, заложенного в религиозной психологии, тогда как теоретическая метафизика идет путем научной индукции.
К этому и сводится
вопрос: как возможна
религия?
Относительно науки о
религии уместно поставить тот же самый
вопрос, что и относительно религиозной философии: нужна ли для
религии наука о
религии, имеет ли она положительный религиозный смысл или ценность?
Итак, на предварительный и общий
вопрос «как возможна
религия?» отвечаем:
религия есть непосредственное опознание Божества и живой связи с Ним, она возможна благодаря религиозной одаренности человека, существованию религиозного органа, воспринимающего Божество и Его воздействие.
Можно, однако, поставить
вопрос: если в мифе
религия имеет откровение самой Истины, доступное оку веры, то какое же значение имеет еще философствование о том же?
Когда же распространившееся христианство силою вещей сделалось и общеимперской
религией, перед теократическим сознанием его встал новый
вопрос: какова же природа власти христианского императора и поглощено ли в ней начало звериное божественным, иначе говоря, есть ли она теократия?
Те, для которых эта
религия не составляла в самом деле жизненного
вопроса, мало-помалу отдалялись, на их место являлись другие, а мысль и круг крепли при этой свободной игре избирательного сродства и общего, связующего убеждения.
Я могу признавать, что конституционная
религия протестантизма несколько посвободнее католического самодержавия, но принимать к сердцу
вопрос об исповедании и церкви не могу; я вследствие этого наделаю, вероятно, ошибок и уступок, которых избежит всякий самый пошлый бакалавр богословия или приходский поп.
Это есть
вопрос о том, можно ли понимать христианство как
религию страха и запугивания.
Бесплодно и нелепо ставить
вопрос о том, может ли быть оправдано творчество с точки зрения
религии искупления.
Вспоминаю, что однажды в Новоселовском кружке происходили прения по
вопросу о введении в программу духовных академий преподавания сравнительной истории
религий.
Я нашел кружок из разных элементов, на одну треть не русских (немцы из России и один еврей), с привычкой к молодечеству на немецкий лад, в виде постоянных попоек, без всяких серьезных запросов, даже с принципиальным нежеланием на попойках и сходках говорить о политике,
религии, общественных
вопросах, с очень малой начитанностью (особенно по-русски), с варварским жаргоном и таким складом веселости и остроумия, который сразу я нашел довольно-таки низменным.
Вопрос о сущности зла есть основной
вопрос жизни и смерти, и нет решения этого
вопроса вне
религии Св.
На формальную почву не может быть поставлен
вопрос о христианской свободе, он должен быть поставлен на почву материальную, т. е. свобода в христианстве должна быть осознана как содержание христианской
религии.
Появление
религии прогресса и социализма обостряет религиозно-эсхатологическую проблему, ставит перед христианским сознанием
вопрос о религиозном смысле истории и ее завершении, служит возрождению религиозному, связанному с обетованиями и пророчествами.
Я приставал к нему часто с
религией, но тут туману было пуще всего. На
вопрос: что мне делать в этом смысле? — он отвечал самым глупым образом, как маленькому: «Надо веровать в Бога, мой милый».
На
вопросы ее об этой
религии древних он, наморщив лоб, с важностью отвечал ей: «Des bêtises!
— С давних веков, — начал он, — существует для людей
вопрос: что бывает с человеком после смерти его?
Вопрос этот на первый взгляд может показаться праздным, ибо каждая
религия решает его по-своему; но, с другой стороны, и существенным, потому что люди до сих пор продолжают об нем беспокоиться и думать.
От этих житейских разговоров Захаревский с явным умыслом перешел на общие
вопросы; ему, кажется, хотелось определить себе степень моей либеральности и узнать даже, как и что я — в смысле
религии.
На этот
вопрос нет ответа в пределах
религии искупления.
Разговор вообще перешел на
религию и, в частности, на
вопрос о религиозном элементе в воспитании детей. Этот элемент, по мнению Короленко, необходим, его требует сама природа ребенка. Сын Чернышевского воспитывался совершенно вне
религии, вот, в том уже возрасте, когда мы начинаем сомневаться и терять веру, он стал верующим.
Узнав от него, что он не католик, а православный, они начали развивать перед ним разные теологические
вопросы, от них перешли к догматическим, и в конце концов всячески старались его совратить в католицизм, доказывая, что это единственная
религия, ведущая к спасению души.
Так как в марксизме и в социализме перестали видеть
религию, целостное миросозерцание, отвечающее на все
вопросы жизни, то освободилось место для религиозных исканий, для духовного творчества.
Вопрос об отношении коммунизма к
религии и особенно к христианству требует особого рассмотрения.
Но все диалектически меняется, когда ставится
вопрос об отношении к
религии внутри коммунистической партии, а следовательно и внутри коммунистического государства и общества.
Маркс был человек мысли, и для него борьба против
религии была прежде всего
вопросом изменения сознания.
В наше время только человек совершенно невежественный или совершенно равнодушный к
вопросам жизни, освящаемым
религией, может оставаться в церковной вере.
Прежде скажу о тех сведениях, которые я получил об истории
вопроса о непротивлении злу; потом о тех суждениях об этом
вопросе, которые были высказаны как духовными, т. е. исповедующими христианскую
религию, критиками, так и светскими, т. е. не исповедующими христианскую
религию; и, наконец, те выводы, к которым я был приведен и теми и другими, и историческими событиями последнего времени.
— Какие там
вопросы! Такая коммунистка, что просто замечательно. Сколько просветила темных людей! Я и сама темная была, как двенадцать часов осенью. А она мне раскрыла глаза, сагитировала, как помогать нашему государству. Другие, бывают, в партию идут, чтобы пролезть, в глазах у них только одно выдвижение. А она вроде Ленина. Все так хорошо объясняет, — все поймешь: и о рабочей власти, и о
религии.
— Это, дочь моя, только одна сторона
вопроса, другая заключается в том, чтобы граф повлиял на свою будущую жену в смысле торжества католической
религии и чтобы от сближения с ней графа Кутайсова не пострадали наши интересы и высокие цели приведения России на истинный путь единой римско-католической
религии…
Совсем другое место занимает
вопрос о боге в жизнеотношении дионисическом, — в
религии орфиков, большинства представителей средневекового христианства, Гюисманса, Достоевского.
Говорят, что в кумирнях, под видом молитв, они собираются по ночам для обсуждения
вопросов, касающихся не одной
религии, но и политики.
Обсуждением самых серьезных
вопросов, требовавших глубины христианского настроения и преданности делу, занимались люди самого легкого светского воспитания, и оттого неудивительно, что в результате из школы поклонников Фернейского пустынника распространялся материализм, щеголявший одними фразами, а наши франкмасоны во всем своем учении не видали ничего, кроме обрядов, из которых устраивали свою «высшую
религию», на что, как известно, настоящее масонство вовсе не претендовало.
— А потому, что если бы вы имели его достаточное количество, так и не возбудили бы даже
вопроса: крестить ли вам вашего сына или нет, а прямо бы окрестили его в
религии той страны, в которой предназначено ему жить и действовать, и пусть он сам меняет ее после, если ему этого пожелается, — вот бы что сказал вам здравый смысл и что было бы гораздо умнее и даже либеральнее.
Говорили о
религии — ирония, говорили о философии, о смысле и целях жизни — ирония, поднимал ли кто
вопрос о народе — ирония.
Поэтому второе решение
вопроса о мировой гармонии, предлагаемое
религией прогресса, Достоевский радикально отвергает и восстает против него.
Он легкомысленно перебегает от одного признака к другому; он упоминает и о географических границах, и о расовых отличиях, и о равной для всех обязательности законов, и о присяге, и об окраинах, и о необходимости обязательного употребления в присутственных местах русского языка, и о господствующей
религии, и об армии и флотах, и, в конце концов, все-таки сводит
вопрос к Грацианову.
Старик не верил в бога, потому что почти никогда не думал о нем; он признавал сверхъестественное, но думал, что это может касаться одних лишь баб, и когда говорили при нем о
религии или чудесном и задавали ему какой-нибудь
вопрос, то он говорил нехотя, почесываясь...
Павлин. И, как всякое оружие защиты,
религия подлежит развитию и совершенствованию. Посему: если мы лишились светского главы — необходимо оную заменить духовной. В Москве поднят
вопрос об избрании патриарха…